Продолжаем публикацию архивных материалов легенды липецкой журналистики Александра Викторовича Косякина. Этот материал посвящён Марии Матвеевне Фроловой — матери, которая проводила на войну десять сыновей. И получила шесть похоронок. В Задонске установлен памятник, посвящённый Марии Матвеевне и её сыновьям.
Мать
Мать сидела, прислонившись к яблоньке, уронив в передник руки, и переводила счастливые глаза с одного сына на другого. Ей давно уже не удавалось собрать их всех вместе, да и невозможно это было: дети один за другим уходили во взрослую жизнь. А тут приехали все. В мире было неспокойно, и в душе матери прочно поселилась неясная тревога, сердце чуяло что-то недоброе. Но сейчас, в весеннем саду, ощущая пронзительный запах самоварного дыма, она отдыхала душой.
Потом мать мелькала между деревьев с посудой, покуда Тихон силой не усадил её рядом с собой. Он смотрел на её тяжёлые крестьянские, всё умеющие, руки, такие спокойные сейчас, и ему было хорошо.
Ровно через пять лет, может быть, он вспомнит именно эту минуту... Прежде чем умереть. Умереть в конце апреля сорок пятого на госпитальной койке. Накануне Победы и посреди пробуждающегося цветущего мира.
В мае сорок первого, не успев надышаться сочным весенним воздухом, скоропостижно умер Георгий Игнатьевич Фролов. Засох первый корень крепкого и буйно растущего дерева семейства Фроловых.
Отец
Он был на двадцать лет её старше, потому ещё до женитьбы и после обращался к ней с особой осторожностью и мужской учтивостью. Впервые присел к ней на лавочку в один из пасхальных дней. Не умея притворяться, сразу сказал о своих чувствах к ней.
Это была счастливая минута для обоих. «Замуж? — откликнулась Мария. — Как мама посмотрит...» — «А вы?» — настаивал он. — «Я не против».
В молодые годы Георгий служил приказчиком у хозяина, где приучил себя к дисциплине и каждодневному труду. Потом сам стал держать лавку. «Профессия» эта, с пролетарской точки зрения, была с кулацким душком, Советская власть косилась в сторону Фроловых, но не трогала: все были как один работящие и благонадёжные. К тому же был в истории провинциального Задонска эпизод, о котором и сегодня старики вспоминают с удивлением.
Из рассказа Н.М. Иосифовой, соседки Фроловых:
«Возле их дома долго лежал крупный тёсаный камень. Семья собирала деньги на строительство нового дома. Но тут в городе случился страшный ливень, после чего обрушилась стена на Каменке — главном городском «проспекте». И тогда Фроловы отдали в дар городу приготовленный на фундамент известняк».
Дом они так и не построили, а в войну Мария Матвеевна разобрала на продажу кирпичный сарай — надо было как-то выживать. Родители были глубоко верующими, и тот поступок, как естественное христианское влечение души, для детей значил многое. После, уехав в Ленинград, братья на своём совете решили в складчину помогать родителям — ежемесячно отсылать в Задонск заработанные деньги. За всем этим стоял простой, но мудрый наказ отца: всегда и во всём помогать ближнему.
Из воспоминаний Анны Георгиевны, младшей из семьи Фроловых:
«Отец не просто любил маму, он был влюблён в неё до самых последних своих дней. Бывало, выйдет она вечером на улицу — он обязательно фуфайку на плечи ей накинет. Если устанет — ноги ей помоет. Очень заботился и берёг её».
То была мужская благодарность за четырнадцать детей (двое умерли во младенчестве), которых она родила ему. Такое вот чувство. Это кроме любви, конечно.
«Как грибы после дождя растут», — говорили в шутку соседи о братьях Фроловых. И завидовали матери. Её счастью завидовали.
Дети и впрямь росли крепкими, дружными и жизнерадостными. Во дворе дома был вкопан турник, тут же лежали гири, имелась своя лодка, но и без неё каждый переплывал Дон по нескольку раз без передышки. Драться братья не любили, но постоять друг за друга умели.
Малограмотный отец и мать, закончившая в детстве всего два класса, не жалели денег на книги — страсть к чтению передавалась от старшего к младшему. Часто вечерами читали вслух, и в центре уютного кружка непременно сидела мать, самая внимательная слушательница.
Все ребята играли на гитаре, а старший, Михаил, ещё и на мандолине. Часто со своим любимым учителем Александром Ивановичем Кудиновым (талантливым педагогом и математиком, которому в своё время «отлично» поставил сам Жуковский) уходили в лес встречать зарю, варить кашу и «спорить» с соловьями.
На редких посиделках с соседками Мария Матвеевна любила рассказывать про свой дом. По преданию он был построен из брёвен, взятых в своё время из разобранной кельи самого святителя Тихона Задонского. Однажды к ней даже приходил священник и говорил: «Какой же счастливый у вас домок, матушка!»
Характер Мария Матвеевна имела простой и бесхитростный, часто говорила: «Не люблю врунов!» В городе её уважали, к ней часто шли за советом или просто поговорить о жизни. Не стеснялась никакой работы, в войну, когда нужда заставила, помогала соседкам (те боялись)... резать коз.
Весь дом был на матери. Она умно и расчётливо вела хозяйство, она же была и главным учителем, наставником своих детей. Знала о всех ребячьих проделках, но, обладая удивительным тактом, если и наказывала кого-то за какую-то провинность, то никогда потом не вспоминала об этом. К матери шли все — и старшие, и младшие со своими радостями и заботами. От неё набиралась ума, женской ласки и жизненной прочности старшая дочь Антонина. Как будто знала, что пройдёт время и заменит она многим братьям своим мать. Первой она уехала в Ленинград, город, | ставший для всех Фроловых второй родиной.
У матери в Задонске старшие бывали всё реже, у каждого имелись своя семья, работа, и город всякий раз отпускал их неохотно. В тайне от родителей ушли на «финскую» Константин, Тихон, Василий, Николай. Вернулись все, ранен был только Тихон. Ласково трогая повреждённую его руку, мать осторожно спрашивала: «И ты в людей стрелял?» — «А как же! — горячился Тихон. — Ведь он сидит на сосне и в тебя целится, значит, надо его снимать...» — «Как это — снимать?» — не понимала мать.
В октябре сорок второго Тихон с переполненным ненавистью к врагу сердцем напишет сестре Анне: «Аня, ты спрашиваешь, как я был ранен. Всего не расскажешь, да и нет времени... Но ничего, за мою кровь и за кровь моих товарищей они уже заплатили своими танкистами и машинами. Но это ещё не всё. На днях я вновь возвращаюсь в часть и с ещё большей ненавистью буду драться с ними».
Войну в доме Фроловых не ждали. Но мать понимала, сердцем чувствовала: не обойдёт стороной она их дом.
Из воспоминаний Анны Георгиевны: «В тот день по радио был объявлен цыганский концерт. А тут война! Сообщение услышала у соседей. Побежала домой, но мама уже всё знала. Заплакала тихо и обречённо так сказала: «Значит, наши все уйдут на фронт». В том, что уйдут все и по собственной воле, мать не сомневалась».
Михаил
Он первым нашёл себя в жизни. Не только потому, что был самым старшим. Имел твёрдый характер и необыкновенную жажду знаний. Потому после политехнического стал преподавателем Военно-Морской Академии. В первый день войны Михаил выступал по радио, и его речь несколько раз транслировали для ленинградцев.
Сохранилась книжка, учебник по курсу Закона Божиего, ученика четвёртого класса Задонской ремесленной школы М. Фролова. По ней он, судя по всему, готовился к экзамену — каждая страничка испещрена всякими замечаниями, подчёркиваниями и пометками.
Однако видно, что уже в ту пору душа у отрока лежала больше к дисциплинам техническим, нежели гуманитарным. На одной из свободных книжных страниц начертил Михаил подробную схему бельгийских железных дорог. Словно предчувствовал, какую большую роль ему самому придётся сыграть в транспортном деле, правда, не в железнодорожном, а морском.
Ещё до войны военинженер второго ранга (по-нынешнему — подполковник) М. Фролов занимался особо засекреченной работой на флоте — защитой кораблей от магнитных мин противника. Этой же проблемой занимались и знаменитый физик И. Курчатов, и выдающийся учёный академик А. Александров. Работа шла параллельно.
М. Фролов изобрёл чрезвычайно эффективный безобмоточный способ защиты и получил на него авторское свидетельство с приоритетом от 15 августа 1941 года. Кстати, «метод Фролова» кое в чём превосходил и Александровский, и Курчатовский, оказался более универсальным и дешёвым (не требовал большого количества дефицитного провода). О высокой его эффективности скажет такой факт: ни один подводный и надводный корабль, обработанный безобмоточным методом, не подорвался на магнитных минах фашистов.
Но поскольку эта разработка была глубоко засекречена, о ней тогда, не знали даже в узких кругах военспецев. Обо всем этом земляки Михаила узнали после, из книги-сборника воспоминаний «На стапелях под огнём», выпущенной «Лениздатом» в 1986 году.
Во время испытаний на одном из военных кораблей Михаил Фролов попал под бомбёжку, получил тяжёлое ранение и умер в ленинградском госпитале. Уже посмертно ему была присуждена Сталинская премия, что говорит об очень заметном вкладе учёного в оборону наших рубежей.
Первой о смерти старшего брата узнала Антонина и, проклиная всё на свете, прислушиваясь к каждому удару собственного сердца, села за письмо к матери.
Антонина
Она была похожа на мать. Во всём. Не заботиться, не опекать братьев она просто не могла. А они не могли без матери... Без постоянного напоминания о ней.
Из письма Антонины 28 октября 1943 года из Ленинграда:
«Здравствуйте, дорогие мама и Анюта! Не писала вам давно, не могла. Была больна, да и хорошего мало не хотела расстраивать, волновать вас. Пока что жива, а дальше что будет не знаю. Ужасов было очень много. Да и сейчас они продолжаются. Работаю с утра и до ночи. Поэтому Валерика (сынишку — А.К.) из Детского садика не беру. Он плачет, но что делать? Простудился, кашляет, но у меня выхода из этого тупика нет. Отрываю ему от своего обеда и ношу в детский сад. Как мы с ним иногда мечтаем о картошке «в мундире»! Полтора года, как мы её не ели...»
С глухим стуком падали в саду на землю яблоки — какая-никакая, а еда. Здесь, в Задонске, матери с двумя младшими детьми было трудно, но всё же легче, чем там... А в Ленинграде, зажатом в блокадное кольцо, медленно умирала уже не способная подняться с постели Тоня с Валериком, ослабевшим от голода и разучившимся ходить в свои три годика. Выручили и спасли сослуживцы, как-то подкормили, а спустя некоторое время дошла-таки до Ленинграда посылка из далёкого и родного Задонска.
Из письма Антонины:
«Получила от вас посылку, большое спасибо. Уж очень долго она шла! Получила я её не совсем в порядке — крысы отгрызли угол ящика, рассыпали пшено, всё остальное как будто в целости. Но что обиднее всего — сгнили все яблоки из нашего сада... Яблоки Валерику и во сне не снились, ведь он их никогда не видел».
Алексей
«Бронь» на войне получал только тот, кто был нужнее Родине в тылу, а не на фронте. У Алексея «бронь» была вплоть до сорок пятого. На эвакуированном заводе, где он работал, и в военкомате на все его просьбы снять её отвечали коротко: «Ты здесь нужнее».
До самой смерти Алексей Георгиевич Фролов жил в Казани.
Дмитрий
На сохранившейся фотографии — ладный парень лет двадцати в тельняшке, но без бескозырки, которая, конечно же, скрыла бы роскошную шевелюру. На обратной стороне — надпись: «Кронштадт, 1929 год».
Дмитрий «болел» морем, страстно мечтал попасть на флот. И попал! До войны избороздил все моря и океаны, а с сорок первого защищал на Балтфлоте родной Ленинград. Глубокой осенью его корабль подорвался на мине. Собрав на воде доски, трое оставшихся в живых моряков соорудили что-то вроде плота. Был среди них и тяжело контуженный Дмитрий. В ледяной воде провели несколько часов. После того случая он был ранен ещё не раз, особенно тяжело — в голову. После войны пожил мало, ослеп и умер от ран в 1948-м.
...Весной мать выпустила из клеток зимовавших в доме птиц — давнее увлечение мужа и детей. Рассудила: пусть вьют гнёзда, что им война...
Из письма Тихона матери:
«..И отношении Пети, Коли, Васи, Кости, Дмитрия, Михаила я не могу сказать ничего. Мне кажется — воюют. А Алексей, по-моему, эвакуирован. Вчера получил письмо от жены, пишет, что мой Лека вырос очень умный и хитрый. Но и большой шалунишка, ведь ему исполнилось пять лет, а это такой возраст! Ждёт меня очень домой, говорит: папа вернётся, и я не буду ходить в сад, а буду ловить рыбу. Он очень хороший мальчик, развитый, некапризный, всегда с улыбкой на личике, которое украшают большие голубые глаза. Но ладно, будем живы — увидимся».
В семьи свои многим из братьев не суждено было вернуться.
Константин
На Дону тонули девчонки, и он, не раздумывая, бросился с обрыва в реку. Одна спасённая потом долго не здоровалась: стеснялась.
В школьные годы Костя увлёкся садоводством. Вся школа ахала, когда он носил понравившейся девушке розы. У него их было несколько сортов, имелись даже чёрные. А однажды он завёл диковинное в здешних местах дерево, которое называл «шелковицей».
Для ребят он был чем-то вроде... Тони и часто заменял её. Заботился о каждом, устраивал, прописывал, подыскивал работу.
В Задонске он закончил ремесленное училище и уехал вслед за братьями в Ленинград. Работал в индустриальном НИИ и учился на вечернем факультете. С третьего курса в блокадную зиму ушёл добровольцем в ополчение. Как-то позвонил, приехав с фронта, жене: «Я на вокзале проездом, встречай!» За полчаса добралась она до Балтийского, но вокзал был оцеплен войсками: все находившиеся там составы попали под бомбёжку...
Тихон
Его Лека, сын, став взрослым, поступил в лётное училище. На приёмных экзаменах подполковник долго смотрел на него. После расспросов сказал совсем не по-военному: «Отец твой мне жизнь спас, сынок».
В семейном архиве Фроловых больше всего сохранилось писем от Тихона.
«Здравствуйте, дорогие мама и Аня! Вчера получил письмо от Тони, в котором она пишет, что умер Михаил. Для меня это слишком тяжёлая новость. И во всём этом виноваты проклятые фрицы. Это они принесли преждевременную смерть очень ценному человеку нашей страны и моему брату. Это они сделали двух малолетних детей сиротами. Но пусть они помнят: нас, братьев, десять. Погиб один — на его место становится другой. Я из того же письма узнал, что Леонид взят в армию. Это так и должно быть. Страна требует этого, и каждый из нас обязан мстить за смерть погибших и малолетних сирот. Так и будет».
В Енакиеве Тихон окончил при заводе училище и стал классным вальцовщиком. Перед войной ходил в аэроклуб, это увлечение ему потом пригодилось. На фронте успел послужить и в артиллерии, и в лётных войсках. Пожить вот только не успел. Ранен был много раз, но последний — в конце апреля, в Германии. Похоронен в братской могиле.
В 1971 году в «Лениздате» вышла книга «Соколы» — о лётчиках, сражавшихся в ленинградском небе. Есть в ней строчки и о Тихоне. В боях за станцию Батецкую отличились командир эскадрильи Г. Ульяновский и ведомый лейтенант Фролов.
«По дороге к Батецкой двигались войска. Гитлеровцы открыли по штурмовикам хоть и беспорядочный, но достаточно плотный огонь... «Сейчас мы вас успокоим», — подумал Ульяновский и по рации скомандовал Фролову: «Атака!» После пяти заходов вражеская колонна была разгромлена. А в гарнизонной газете по случаю были напечатаны такие стихи:
Георгий Ульяновский, Тихон Фролов,
Им вслед ни Федяков и Томаров
Летали над маревом дальних костров,
Над «морем» горящих пожаров.
Немало немецко-фашистских полков
Большой группировки немецкой
С просторов российских погнал Мерецков,
Фролов поднял «ИЛ» над Батецкой.
Фролов оккупантов громил свысока,
Бомбил. И в ночные полёты
Он штурманом стал штурмового полка,
На Запад водил самолёты.
Вот что писал сестре Анне брат Митрофан:
«В тех жарких боях 1944 года за Ленинград и Новгород командиры эскадрилий Ульяновский и Федяков, а затем и командир звена Томаров были удостоены звания Героя Советского Союза. А наш Тиша в ту пору попал в военный госпиталь, куда ему пришло сообщение о присвоении звания старшего лейтенанта и назначении на должность командира эскадрильи. Но по выходу из госпиталя Тиша был назначен в другой авиаполк. В боях на Нарвском рубеже Тише присвоили капитана. А весной 1945 года он как штурман полка повёл свой полк на бомбёжку фортов Кенигсберга и погиб».
...Свалившееся на страну горе было и горем матери. Так часто и неотвратимо война не забирала детей ни у кого. Кто следующий? Она гнала прочь от себя эти мысли, но они находили её бессонными ночами.
В доме всегда было много военных. Никому не отказывала мать в приюте. За ночь, пока солдаты спали, успевала выстирать и высушить их бельё, а наутро спешила в госпиталь обмывать и перевязывать раненых да снести им яблок из собственного сада. Вечерами читала подряд все газеты: как там Ленинград?
Василий
Перед самой войной он заболел и вернулся из Ленинграда в Задонск. Работал в местной МТС. Родной воздух быстро вылечил лёгкие, и он, токарь высшей квалификации, вернулся на ленинградский завод.
На фронте был с первых дней рядовым. В одном из писем матери у него вырвалось: «Едва ли я вернусь отсюда — такое здесь идёт крошево...»
Подобных писем в Задонск не писал никто. Видно, спохватившись, Василий заканчивал письмо бодро: «Мы перца им подсыплем, могилу тут свою фрицы найдут». Тогда приветы он передавал всем. Даже соседям. Попрощался, значит. Погиб на Невской Дубравке.
Николай
Очень любил мать. Мальчишкой удивил всех. Ночью вышел на окраину города встречать её, ушедшую в деревню менять одежду на продукты. Собак вокруг было много, он здорово боялся, но ещё больше боялся за мать. Стоял только, прижавшись к забору, и вздыхал.
Больше всех из братьев любил природу — лес, реку. Пропадал на Дону, рыбачил на «семейной» лодке, всегда возвращался с уловом.
На ленинградском заводе он был одним из лучших слесарей-инструментальщиков, портрет — на Доске Почёта, инженеры подходили к нему с чертежами. Увлекался радиотехникой, собрал несколько телевизоров.
В первый год войны окончил школу младших командиров. Хорошим командиром был Николай, простым и строгим. Заботился о бойцах, глушил для них в реке рыбу и сам доставал под огнём. Как умел утешал в письмах мать: «Кто-то из нас ещё, может быть, и погибнет, но кто-то обязательно останется».
Он остался жить на своей земле, но ненадолго. Война напомнила о себе уже после Победы — Николай умер от ран.
Леонид
В детстве он разбился, катаясь на лыжах, — отчаянным был парнем. Повредил почки. Но на фронт его не взяли по другой причине: эвакуированному из Ленинграда в Сибирь заводу нужен был токарь-универсал Фролов. Все его заявления лежали в военкомате без движения. Напрасно он доказывал, что не может быть в тылу и обязан мстить за погибших братьев.
Но однажды, когда не поспело очередное подтверждение на «бронь», сел на поезд с добровольцами. Дважды директор завода посылал на железнодорожные станции по пути следования состава телеграммы, но Леонид, сделав отметку в получении, ехал дальше.
Служил на «летучке», ремонтировал танки прямо на поле боя. Ходил и в разведку. За особо важного «языка» получил медаль «За боевые заслуги».
Но однажды в «летучку» Леонида попал снаряд. Через месяц Антонина получила окровавленные вещи брата. Собравшись с духом, написала в Задонск. Но в сердце матери ещё жила надежда, ведь трое-то были живы: Николай, Алексей, Митрофан.
Из воспоминаний Анны Георгиевны Фроловой:
«Когда умер от ран Николай, Тоня написала мне «до востребования». Я старалась подготовить маму, а она, узнав, сказала: «Зря, дочка, лучше бы съездила проводить Колю».
Пётр
В Ленинград он приехал последним. Определили его в школу, но вскоре стали замечать: что-то чумазый приходит. Оказалось, учеником на завод устроился. Братья любили его и называли ласково Питер. Вместе с Леонидом увлекался мотоциклом. На войне пригодилось: доставлял донесения в штаб в Ленинграде. Был ранен в голову, но из госпиталя сбежал на фронт. Погиб в разведке в сорок третьем.
Митрофан
В детстве он заболел и чуть не умер. Боязнь матери потерять его передалась детям, они оберегали его, заботились о нём, называли ласково Митро. От войны ему достался лишь один неполный год. Но и под бомбёжками, и под артобстрелами побывал и выжил.
После войны он каждое лето приезжал в Задонск. Ухаживал за садом, посадил несколько груш. Подправлял забор, как мог поддерживал старившийся дом, сам для себя придумал мечту, что когда-нибудь все соберутся здесь снова. До последних своих дней жил в Ленинграде.
Анна
В школе она была круглой, как тогда говорили, отличницей. За успехи в учёбе её не раз награждали бесплатной путёвкой в пионерлагерь. Была хороша собой и имела много тайных воздыхателей, но дружить с кем-либо просто не было времени.
Замуж вышла только после войны. Брак был неудачным и быстро распался. Ещё молодой Анна потеряла единственную дочь, и с тех пор жила со своим горем.
В войну и после до самой пенсии работала учительницей. На неё, семнадцатилетнюю, с надеждой смотрели все братья.
Из письма Тихона:
«Аня, у нас будет к тебе одна просьба. Не забывай маму, ведь она уже в летах и за ней нужно особенно присматривать. Тем более что её здоровье подорвано за последние годы. Конечно, если б не война... Самый близкий из нас к ней человек — это ты».
Наказ братьев она выполнила. Не выполнить не могла. Потому что любила мать и была привязана к ней как никто из семьи Фроловых.
...Всего у Марии Матвеевны было четырнадцать детей, двое умерли в младенчестве. Сегодня о ней сказали бы: «Мать-героиня». И дали бы медаль. Но она была прежде всего Матерью, для которой рожать, поднимать, воспитывать детей, болеть за них было делом обычным, естественным. Как и для миллионов русских женщин-матерей.
Неестественным было терять их одного за другим, да ведь и война противна человеческой природе по сути своей.
Но как могло, как выдерживало материнское сердце все эти смерти, как примирялось с тем, что Горе неотвязно торчало у её порога?
...Уже в шестидесятые годы Мария Матвеевна перенесла инфаркт, но продолжала жить. Словно ещё на что-то надеясь. Она часто перечитывала письма своих детей. До мельчайших подробностей, до родимых пятен вспоминала каждого, каким он был до Ленинграда, до войны, которая безжалостно отняла их у неё одного за другим. И тихо молилась за них. Сидя у калитки, подзывала к себе ребятишек, для них у неё всегда находились конфетка, пряник или кусочек сахару.
Когда умерла, было ей девяносто шесть лет. В конце дней своих любила смотреть на улицу, и когда дочь пыталась отнять её от окна, говорила: «Я на людей не нагляделась за свою жизнь, все они такие красивые...»
Весной девяносто четвёртого в домике Фроловых снова было темно от чёрных платков и тяжёлых мыслей. Умерла младшая, Аня, Анна Георгиевна. Проводить сестру приезжал только Митрофан (оставшиеся в живых Фроловы по здоровью уже не могли выполнить и этот последний долг), он походил по состарившемуся саду, поплакал в укромном уголке и навсегда попрощался с отчим домом. Через несколько лет умер и он. Сегодня от мощного некогда корня рода Фроловых осталась молодая поросль детей и внуков. А ещё — память.
Александр Косякин
