Продолжаем публикацию архивных материалов журналиста Ивана Алексеевича Перекрёстова, много лет работавшего собкорром «Липецкой газеты».
Полсвета обойди, а такую старушку, как Матрёна Яковлевна Красова нескоро сыщешь. Живёт баба Матрёна на белом свете восемьдесят четыре годочка, а душой — как ребёнок малый. Всему миру ей угодить хочется, Сажают ли соседи картошку — она тут как тут. Пришла пора убирать огороды, глядь — баба Матрёна с ведёрком семенит. Опять же, когда нужно перезанять деньжат, идут к бабе Матрёне. Знают — не откажет.
А нынешней весной баба Матрёна такое отчудила, что вся Семёновка со смеху покатывалась. Подкараулила, значит, она у отделенческой конторы директора совхоза Виктора Николаевича Тряпышко и ну его пытать:
— Скажи мне, Николавич, а у тебя к севу всё справно?
— Вроде бы всё, бабуля.
— А тракторы готовы?
— Готовы, Матрёна Яковлевна, — отчитывается директор.
— А семенами и горючим запаслись?
— Есть и семена, и горючее, — смеётся Тряпышко.
— А ты, милок, не стесняйся, — не унимается баба Матрёна. — Ежели денежек на сев не хватает, я тебе пенсию за так отдам, только засевай земельку получше, чтобы с хлебушком были.
И впрямь, святая простота. Она и сама о себе говорит: «Сердечко у меня мяконькое, к добру повёрнутое». А голосок, как ручеёк весенний, воркующий. Глянешь в глаза, а там в зрачках-вишенках доброта лучится.
Живёт баба Матрёна в «Коллективе». Так, по имени колхоза, организованного в тридцатые годы, называется посёлочек на краю Семёновки. Здесь прошла вся её трудовая жизнь: и сеяла, и жала, и снопы вязала, «всё рученьки переделали, всю землицу ноженьки исходили». Теперь бы и отдохнуть в пору, а ей не сидится, всё в коллектив тянет. Прослышала как-то о том, что народу для выемки семенной свёклы не хватает и, недолго думая, к управляющему.
— Сиди уж дома, бабуся, не по твоим годам это дело. И без тебя управимся, — уговаривал тот.
— А ты, касатик, Николай Дмитриевич, моих годков не считай, я ишо молодая, - поджала губки-скобочки баба Матрёна. Так на своём и настояла.
Старенький деревянный, обшитый для прочности жестью, домик бабы Матрёны стоит на пригорке. А через лог хлебное поле. В жатву самое её любимое занятие — глядеть в окошко как по золотой ниве комбайны и машины снуют. Нынешней страдой она довольна: «Дюже ладно хлеб косили-молотили», но долго у окошка не сидится, к людям тянет. Тогда выходит баба Матрёна к дороге, что обочь дома, и начинает собирать в прозрачную ладошку рассыпавшиеся при перевозке зёрнышки, а, завидев лихо мчащиеся грузовики с хлебом, протягивает свою находку им навстречу: глядите, дескать, что творите. Шофёры к этому «контрольному посту» уже привыкли. Сбавляют скорость и отворачиваются в сторону, вроде её и не замечают. Неловко перед старой...
В нынешнем году задумала бабка Матрёна свой теремок отремонтировать. Закупила краски, цемента, «аж сто тыщ отдала». А потом и за дело принялась. Взобралась на лесенку и тихонько мажет стенки в голубое. Поглядело на это рукоделие совхозное начальства и стало уговаривать: дескать, в твои ли лета, Матрёна Яковлевна, по верхотурам лазить, пришлём пару мужиков, починят твою избушку. А она ни в какую. «Вы, — говорит, — своим делом занимайтесь. А мне это привычно. У меня и курочки, и огородик пять соток имеется. Управляюсь». Теперь её голубенький теремок кажется таким же воздушным, как и сама баба Матрёна. А внутри — чистота и бедность. На полу — ни соринки. Вдоль стенки две кроватки аккуратно простенькими покрывалами застелены. В уголке божница иконками серебрится.
— Я-то справно живу, семьдесят шесть тыщ пенсии за труды свои получаю, — воркует баба Матрёна. — Вот молодых и дитёнков жалко. Государству нашу разбили и раскрали. Но не простит Господь энтих правителей.
А худо жилось, по разумению бабы Матрёны, только в детстве. Отец погиб в германскую, оставив на мать пять ребяток мал мала меньше. Летом ещё как-то перебивались. Крапива и лебеда спасали. А зимой было стыло и голодно.
— Даст, бывалоча, кто-нибудь на сиротство плетушку кизяка, сожмёмся возле печки, кизячки-то, тлеют, а по жилочкам тёплышко так и течёт. А иной раз сжалится сосед, молочка в кружечку плеснёт, пьёшь его помаленьку, чтобы тянулось долее, и так вкусненько, что мочи нету.
Из пятерых детей те худые годы пережили только она и младший брат. А в Великую Отечественную Матрёну Яковлевну караулила ещё одна потеря — погиб муж. После таких испытаний недолго и ожесточиться. А она к людям, как к солнышку, — нараспашку. Кто ни позовёт, спешит помочь. Сама (в её-то годы!) вызвалась сопровождать свою подружку — старушку Екатерину Дмитриевну Новикову в Задонский дом престарелых. А теперь кручинится: написала тупа письмо, чтобы сообщили, жива ли, здорова её землячка, даже конверт и листок бумаги вложила, а ответа всё нет.
— Ты, сынок, узнай через свою газету, может, и не дошло письмо. А то бы они мне всё прописали. Народ там дюже обходительный. Коли станут ручки-ноженьки плохо слушаться: я и сама туда проситься буду, чтобы людям тягость не делать, — журчит медовым голоском баба Матрёна.
…Обойди полсвета, а такие светлые души, наверное, можно сыскать, лишь в непорочных глубинках России.
Иван Перекрёстов, Воловский район
