Продолжаем публикацию архивных материалов легенды липецкой журналистики Александра Викторовича Косякина. Этот очерк посвящён послевоенному Задонску. Александр Викторович рассказал, как город залечивал раны и возвращался к мирнойжизни.
На высоких столбах висели «колокольчики» - горластые, как петухи на заборе, репродукторы. Ровно в шесть утра играли Гимн, в одиннадцать диктор зазывал страну на производственную гимнастику, новости слушали, по привычке задрав голову. Репродуктору «верили» - ведь ещё недавно он голосом Левитана рассказывал о каждом шаге на пути к Берлину.
Я родился спустя пять лет после Победы, когда страна только возвращалась к жизни. Но война напоминала о себе всюду. Воронеж, куда мы ездили с матерью, всё ещё лежал в руинах, а в нашем парке каждый пацан знал дерево с вросшим в его тело осколком после бомбёжки. Возвращались с войны фронтовики - с трофейными аккордеонами (из Германии), термосами и шелками (из Японии). После победных салютов Задонск, как бинты со старых ран, отдирал с окон бумажные ленты, напоминавшие о недавних бомбёжках, мыл стекла, заводил патефоны… и ждали своих.
Они возвращались долго - и год, и два. Война, даже закончившись, всё не отпускала. Кто-то долечивался в госпитале, кто-то проходил обработку после плена в своих лагерях. На улицах было много гимнастёрок и галифе. Здоровые с виду мужики беспомощно стучали по мостовой костылями, однорукие учились скручивать самокрутки, молодые парни без ног на тележечках упрямо толкали землю своими «утюжками». Победа наша была вся в худых сапогах, обутых ещё под Ельней. Она выглядывала из сырых полуподвалов, каких было тогда немало, она захлёбывалась вечерами пьяными слезами выживших и утихала, успокоенная женской жалостью. Не было дома, где бы не наследила война. Эти следы не исчезали насовсем, они только выцветали на солнце. Но был мир. И была вера в счастливую, похожую на довоенную, жизнь. Потому что когда нет счастья, то за что же воевали?
Страна упёрлась, не теряя инерции и напряжения военных лет. Чередом шли примеры неимоверных и немного странных (на взгляд сегодняшних ортодоксов) рекордов, заложенных ещё нашим земляком А. Стахановым. «Алексей Семиволос установил новый рекорд производительности труда, — писали „Известия“. — За смену он обурил 24 забоя, прошёл 25 погонных метров. Сменное задание выполнено на 1304,4%.» Обычное дело!
Мы жили в большом доме в самом центре города, рядом с культпросветучилищем (сейчас здесь здание районной администрации). Собственно, дом этот и был его общежитием, где у каждой семьи было по комнатке и по печке. Воду носили на этажи из колонки. Стояли в очереди в керосиновой лавке. В общем длинном коридоре, где у каждого был свой керогаз, холод стоял собачий и, чтобы взять из ведра воды, нужно было разбить кружкой лед. А жили весело (или это мне, пацану, тогда так казалось?). Это был необычный дом, к нему, полному света и звуков, так и жались прохожие, им, наверное, казалось, что где-то здесь и начинается долгожданная новая жизнь. С утра до вечера из всех углов доносилась музыка – то была нескончаемая перекличка скрипок, баянов, аккордеонов: кто-то готовился к экзамену, кто-то разбирал ноты, кто-то просто отгонял тоску, ведь жили в общаге в основном преподаватели КПУ. Всё это было так привычно и знакомо, что мы уже и внимания не обращали на звуки. Раздражал только один жилец, который всё «пробовал голос» и заводил вечерами занудное, с разными интонациями, - «А...а…а…а!» «Уж лучше бы спел чего», – была солидарна с нами старушка-уборщица.
Многие преподаватели были фронтовиками. Помню рассказ аккордеониста Григория Терентьевича Пасечникова. «Во время бомбёжки я руки всегда под себя прятал. Ногу оторвёт – ладно, а вот без рук к инструменту не подойдёшь». Судьба хранила его, и он даже готовился стать участником Парада Победы в сорок пятом. Не стал – попался на глаза патрулю после того, как с друзьями посидел где-то. Но это была жизнь со всеми её виражами. А редкие тогда праздники были главными, если так можно выразиться, психологами, убеждая всех в том, что войны больше не будет, и, значит, надо жить. И - любить. И всё теперь будет хорошо.
Жили голодно, но весело. По редким праздникам собирались вместе: женщины наряжались в довоенные крепдешиновые платья, мужчины «сверху» сидели в штатском, но «снизу» всё равно были в галифе и в хромовых сапогах. Как вмещала комната всех сразу, было непонятно. Но она ведь вмещала как-то и нас, мелюзгу! Мы сидели на кроватных грядушках, как петушки на жёрдочках, и слушали рассказы подвыпивших отцов. Приходил Пётр Павлович Родионов, бессменный училищный шофёр, и рассказывал своим прокуренным с хрипотцой голосом про то, как объезжал воронки от взрывов (он и на войне шоферил). До слёз смешил всех Михаил Петрович Родионов – прирождённый актер (при нём самодеятельный театр в Задонске получил звание народного, а спектакль «Левониха на орбите» показывал по Центральному телевидению). Иногда вступал в разговор отец, но всё больше не про геройство фронтовиков рассказывал, а вспоминал всякие бытовые армейские истории. Он и потом не очень откровенничал и только к старости «вспомнил» разное.
После войны Задонск самовосстанавливался благодаря малому, как теперь бы сказали, бизнесу. В районе работало много частных контор, в городе особо развернулась артель инвалидов и им. Молотова. Покалеченные войной фронтовики находили здесь себе дело и заработок. Артельщики делали сани, табуреты, тележные колёса, они даже наладили производство колбасы. Знаменит был квас Тихона Дронова, его мастер изготавливал «по секрету», на дому. Когда он развозил напиток по торговым точкам, несколько бутылок непременно салютовали, пугая «выстрелами» прохожих. Квас назывался «Баварским», но патриотично настроенное начальство велело переименовать его в «Московский», что и было сделано.
В самом городе было множество всяких лавок, по-прежнему, как и до войны, шумел базар. На всю округу гремел райпищекомбинат, где директором был Григорий Иванович Шальнев. Чем только не занимались: ловили артельно рыбу, засаливали капусту, разводили кроликов и пчёл, валяли валенки, завели свиноферму, делали колбасу, заготавливали грибы, имели бахчи. Однажды вырастили богатый урожай арбузов и к одному, особенно крупному экземпляру, даже приставили сторожа – рекордсмена предстояло везти на выставку ВДНХ.
И эти примеры – не только задонского толка. Вот мнение журналиста из Лебедяни Владимира Акимова: «Многие фронтовики-калеки не могли сидеть на печи и пить горькую, когда умелых рук после войны крайне не хватало… Всю жизнь, сызмальства они привыкли усердно, на износ, трудиться. Великая Отечественная лишь на время отлучила их мирных дел, которых всегда, по прежнему было невпроворот. "Если не могу работать, то какой из меня мужик?", - видимо примерно так рассуждали представители военного поколения и хватались за любую посильную должность в разветвлённом народном хозяйстве. Иждивенцами быть они не хотели, да и понимали, что страну без их, даже малых усилий, восстановить будет сложно».
Город поднимался благодаря вернувшимся с полей сражений фронтовикам. Они имели своё фотоателье. Здесь работали ветераны Георгий Прокофьев и Андрей Кононов. Последний был на войне фоторазведчиком, летал на малых высотах (очень рискованное дело!) домой привёз главные трофеи - фотографии. На них - редчайшие кадры: разбомблённый Воронеж, офицеры на ступенях рейхстага, сам Андрей в кабине самолета. Уже на второй день после своего возвращения с фронта он пришёл в свою фотографию. Словно никуда и не уходил. Он с удовольствием снимал мирную жизнь - будто и не было войны, он старался заставить людей забыть недавний ужас, он хотел научить их жить улыбаясь. Потому что сам очень любил её – жизнь. Другой задонский фотограф Александр Маликов был на фронте практически смертником - воевал в экспериментальных «панцирных батальонах», их пускали в бронниках против танков, как бы провоцируя фашистов. Были большие потери и эксперимент свернули.
Потом в городе появился настоящий зоопарк. Его создал при Школе-интернате глухих детей бывший фронтовик Владимир Плотников.
А в деревне… До каждого колхозника была доведена норма: за год он должен был выработать минимум 280 трудодней. На каждый трудодень полагалось три копейки и по 20 граммов зерна - сущая мелочь, но трудно было всем, трудно было стране и потом - позади осталось самое страшное - война, а впереди, как казалось, была вся жизнь. Конечно, счастливая, как же иначе? Но до той, довоенной, - с ежевечерней гармонью, беззаботными посиделками на «пятачке» за околицей было ещё далеко.
Колхозы возглавляли бывшие фронтовики. Помню Григория Михайловича Зачиняева, мы жили по соседству. Орденоносец, кажется, комроты, он и в мирное время оставался командиром. Даже жене, сыновьям вместо возражения говорил «отставить!» Однажды в «Авроре» без согласования с вышестоящим начальством он посеял мак. Всего 307 гектаров. Урожай вырастили неплохой - по 12 центнеров с гектара, да ещё 2 центнера коробочек для фармацевтической промышленности. Убирали обычными зерновыми комбайнами СК-4, обмолачивали на «Сталинце» на стационаре. За продажу мака получили в тот год 429 тысяч рублей - половину всей прибыли колхоза. Первая реакция начальства была такая: наказать за самоуправство – кто разрешал нарушать севообороты? Но уж слишком впечатляющим был результат. Зачиняева простили, но мак он больше не сеял.
Жизнь брала своё, раны потихоньку затягивались, а мирное небо над головой было не фигурой речи, а данностью и главной ценностью.
Александр Косякин
Фото Ольги Беляковой
