Начинаем публикацию архивных материалов ветерана журналистики Ивана Тимофеевича Лесникова. Он более 35 лет отработал в «Липецкой газете», и коллеги называли его «Певцом русского поля». Иван Тимофеевич писал о глубинке и её жителях, его тянуло в деревню. И даже когда рухнул Советский Союз, газетчик остался верен себе. Его очерки и зарисовки по-прежнему были посвящены обычным сельским людям, которые учились жить заново в изменившейся стране. А сегодня публикуем материал Лесникова о его детстве, которое пришлось на страшные фронтовые годы.
Нас, мальчишек, на Москве, так называется одна из улиц в тербунском селе Большая Поляна, насчитывалось в войну ничуть не меньше взвода. То есть три полных отделения с помкомвзвода и самим взводным в придачу. Взводным, признанным всеми нами безоговорочно, был у нас Мишка Поволяев, по прозвищу Ерошка, парень, как о нём говорили, оторви и брось, редкостный отчаюга и обормот, сын старого колхозного конюха Фёдора Фёдоровича, которого изрядно потрепала сперва русско-японская война, затем Первая мировая с Гражданской, а на Вторую мировую он уже не годился, даже в обоз.
Но мужик он всё-таки был могучий. Помню, пригнали откуда-то в колхоз «монголок», малорослых лошадёнок, Фёдор Фёдорович подлез под одну из них и поднял, да так, что та с перепугу заржала во всю свою мощь.
Так вот, наш взводный Мишка-Ерошка был едва ли не во всём в своего батю. Отчаянно смелый, бесшабашный, Мишка уже тогда выделялся среди нас и своей рослостью, крупным телосложением, хваткой и озорством и, наконец, неуёмной, заразительной весёлостью. Он, казалось, способен был укротить любого норовистого коня, пойти буквально с одной хворостиной на разъярённого, с осоловелыми, красными глазами и бешеной пеной у рта быка, прыгнуть, не раздумывая, с церковной колокольни.
Однажды у нас на глазах сцепились в драке два разгорячившихся жеребца, на одном из которых восседал Мишка. Вы когда-нибудь видели дерущихся коней? Если видели, то представляете, сколько храбрости и мужества потребовалось нашему «комвзвода», чтобы удержаться верхом. Мы изо всех сил орали, чтобы он быстрее соскакивал на землю, дабы не оказаться под ногами у коней, но он держался до последнего. Вцепившись в холку коня, всё пытался унять не на шутку разошедшихся животных.
Словом, недаром Мишка Поволяев пользовался среди ребятни безоговорочным авторитетом. Уж и не припомнить, кто дал ему прозвище - Ерошка. Но сам он, бывало, если прозовёт кого, то как припечатает - Япончик, Заяц, Комиссар, Барин, Цыганок, Увалень. При этом, что удивительно, никто из нас не воспринимал прозвища как унижение или оскорбление. Ну Увалень так Увалень, ну Япончик так Япончик. С некоторых пор наш вожак завёл такой порядок: усаживал где-нибудь на полянке в роще либо в лесу и говорил, обращаясь к кому-нибудь из нас. К примеру, так: «Ну, Япончик, давай». Это значило, что я, Япончик то есть, должен был выдать либо сказку, услышанную от бабушки, либо что-то из фронтовой жизни своего отца. Я гордился своим отцом и с удовольствием делился с ребятами его военными воспоминаниями. Они до сих пор живы в моей памяти…
На войне ему везло
Отец мой, о чём, кстати, я уже где-то рассказывал, в составе 25-й Чапаевской дивизии защищал сперва Одессу, а потом Севастополь, где и был тяжело ранен. А произошло это так. В ту злополучную ночь их роту, где он был пулемётчиком, подняли по тревоге и, чуть ли не в одних обмотках, скрытно вывели к расположению немцев, да так, что было слышно покашливание и похрапывание сонных, ни о чём не подозревавших фрицев. Отец мой был уже не новичком на фронте. Участник финской кампании, он знал, что в подобных случаях задача стояла одна: внезапной атакой смять противника, отбросить, уничтожить.
На этот раз отец считал, что их попросту предали, поскольку такой команды так и не последовало. А когда развиднелось, немцы их обнаружили и накрыли ураганным огнём. У отца сперва убили его второй номер, затем и ему влетел осколок в лопатку. Лопатка, разбитая вдребезги, собственно, и спасла жизнь бате. Отец говорил, что на войне ему вообще везло. На финской однажды мина взорвалась чуть ли не у самых его ног. Оказавшись после этого на хирургическом столе, он услышал от врача:
- Ну ты, Тимофей Иванович, в рубашке родился. В шинели твоей три с лишним десятка дырок насчитали от осколков, а в теле твоём - лишь одну, да и ту крохотную. Вот смотри, - и врач показал тот самый осколок, что угодил в отца.
В другой раз отец буквально «поймал» шальную пулю, угодившую не куда-нибудь, а в рот, в зубы. Отец выплюнул ту пулю вместе с зубами - и всё. Вот и теперь, под Севастополем, отца спасла его собственная лопатка. Ото всей роты тогда осталось всего 12 человек. Да и те, как и отец, были покалечены. Их всех, собравшихся в старой бомбовой воронке, потом вывезли в госпиталь. Ребята, затаив дыхание, слушали, как отца вместе с другими тяжелоранеными лишь с третьей попытки на знаменитом линкоре «Марат» вывезли наконец из Севастополя, из бухты Камышовой, в Новороссийск, как чуть ли не до самого Новороссийска корабль с ранеными атаковали фашистские самолёты, в результате чего одна бомба попала в борт, а другая - в носовую часть. Поднявшись на верхнюю палубу всё больше зарывавшегося в пучину судна, отец и другие раненые разделись до исподнего на случай, коль окажутся в воде. Вот тут-то он и встретил земляка из соседнего села. Не успели они поговорить, как подоспели наши самолёты, а за ними спасатели, которые подцепили с четырёх сторон «Марата» тросами и довели его до Новороссийской бухты. Везенье и на этот раз не отвернулось от него...
Так же вот, не шелохнувшись, мы слушали рассказы и Мишки-Ерошки о двоюродном брате, ставшем сыном полка, и Лёшки Романова о сестре Насте. Ох, как же она пела... А наутро всё село было взбудоражено вестью: Настя, милая, чудесная, совсем ещё юная девчушка, ушла на фронт. Впрочем, как оказалось, на фронт подалась не она одна. Позже, когда я уже работал в газете, случайно узнал, что Настя, как и её подруги, в том числе и из соседних сёл, стали разведчицами. Храбрыми, сильными, как о том поведали документы.
Ну как тут нам, мальчишкам, можно было оставаться равнодушными, спокойными? Мы и сами хотели сейчас туда, на фронт, где воевали наши отцы, старшие братья, а порой и сестры. Но пока нам приходилось лишь играть в войну. Под командой Мишки-Ерошки.
Когда фронт откатился на Запад
Когда фронт отодвинулся от Большой Поляны на запад, на полях, в лесах и перелесках осталась масса всевозможных «игрушек», мимо которых мы, мальчишки, ни в коем разе не могли пройти. Однажды в Дубровке, балке, поросшей дубняком, обнаружили целую кучу патронов с пистолетом в придачу. Ну разве мы могли остаться тут равнодушными? Тайком от взрослых находку свою перетащили к Мишке домой, на чердак, и открыли такую пальбу, что тетка Павлиха, мать Ерошки, не знала куда и деться. С перепугу она металась внизу по комнате и все повторяла.
- Ах ты, Господи, да неужто фашисты вернулись?
Кончилось дело тем, что вскоре все мы во главе с Мишкой-Ерошкой стояли по команде «смирно» перед дядей моим по матери Борисом.
Как и батя, дядя Борис с первых дней войны ушёл на фронт. Под Ливнами где-то попал в плен. Землю на ту пору уже запорошило снежком. Раздев чуть ли не до исподнего, дядю повели на расстрел. Один немец справа, чуть позади, другой - слева. С винтовками. «Эх, была не была - помирать, так с музыкой», - про себя решил Борис, мужик довольно рослый, кряжистый. И в одно мгновенье наотмашь ударил обоих конвоиров. Те упали, а он - бежать. Босиком по первому снежку. Пока немцы очухались, дядя был уже далеко. Но пуля всё-таки догнала, угодила в руку, в самую кость... На подходе к какому-то селу из стоявшей на отшибе конюшни дохнуло дымком. Дядя заглянул внутрь, а там люди, наши люди, у костра греются. И его тоже обогрели, накормили, руку, как могли, перевязали, одежонку свойскую дали. В ней, в этой одежонке, Борис и перебрался через линию фронта. И вскоре, как и отец, «вчистую списанный», заявился домой. Вот он-то, проходя мимо Мишкиного дома, заслышав пальбу на чердаке, крики тетки Павлихи, и «арестовал» всю нашу команду. Кстати, вскоре появился знаменитый приказ Сталина, и Борис с батей хотя и были «вчистую списанными», как уже говорилось, вновь оказались на фронте.
Потом был другой похожий случай. На этот раз с ракетами и ракетницей, которые мы нашли в одном из пустовавших в ту послеэвакуационную пору домов в Большой Поляне. Естественно, у нас, пацанов, и тут возникло азартное желание пострелять, вернее, попускать ракеты. Но как? Тащить находку куда-то из центра села - рискованно, могут увидеть и отобрать, да ещё и подзатыльников надавать. Тем более что уже и прецедент был. Обследовав дом, Мишка предложил, как он выразился, популять прямо отсюда, через трубу из загнетки. Благо, что труба оказалась не с дымовым боровком, как обычно, а сквозной. Так что из загнетки в него всё небо было видно. Вот в это небо раннего бабьего лета мы и принялись пулять по очереди, друг за другом.
Мы не видели, да и не могли видеть из дома, с забитыми ставнями окнами, куда, догорая, падают наши ракеты. Между тем на одном из огородов вовсю уже пылала сложенная в копны ржаная солома. «Заметили» нас и военные. Что уж они там подумали, может, заподозрили, что в тылу у них оказались диверсанты. Доподлинно неизвестно, только накрыли нас быстро. Приоткрыл Мишка сеничную дверь, а за ней солдат с автоматом стоит. Мишка тогда метнулся к другой двери - и там то же. Бледный, как полотно, наш командир замер посреди замусоренной комнаты и обреченно выдохнул:
- Все, пацаны, мы окружены. Выхода нет, пойдём сдаваться!
Опросив нас, кто мы и откуда, военные тут же отпустили по домам. Мишку, правда, подзадержали. Но потом и его отпустили.
Как мальчишки ходили за смертью
Не все наши тогдашние мальчишеские проделки заканчивались вот так безобидно.
В одно время мы усиленно охотились за порохом, весьма схожим с нынешними макаронами — такие же желтовато-белые, продолговатые трубочки. Привлекал нас сей порох тем, что зажжёшь, бывало, этакую трубочку с одного конца, и она летит, словно ракета. Удивительное зрелище, особенно в поле. Так вот, когда запасы пороха иссякли и мы, как ни старались, не смогли на месте найти начинённый им снаряд, Мишка-Ерошка повёел нас на передовую. Вернее, на бывшую передовую.
Нас набралось то ли шестеро, то ли семеро мальчишек, теперь уж и не припомнить. Снаряд с красной окантовкой на головке мы отыскали где-то к обеду. Забравшись в блиндаж, попытались тут же его разрядить - не получилось. Между тем голод уже давал о себе знать, и мы решили тащить снаряд домой, подзакусить, а затем вновь взяться за него. Мы с Мишкой и Сашкой Зайцем жили дальше всех. Помню, сижу за столом, ем, поглядываю в окно. Вдруг в другом конце села, там, где мы оставили своих товарищей со снарядом, вертикально в небо вздымается столб чёрного дыма, и вслед за ним раздаётся грохот взрыва. Забыв о голоде, о еде, пулей вылетаю на улицу. По дороге ко мне присоединяются тоже перепуганные насмерть Мишка с Сашкой. Мы уже издали поняли, что случилось нечто страшное. Возле дома Абинякиных, так называлось подворье одного из наших друзей, густо толпился народ. Пробираемся сквозь него, а до слуха доходят тяжкие вздохи
- Ох ты, Господи, беда-то какая, всех четверых сразу в клочья, где рука, где нога.
Оказывается, пообедав раньше нас, мальчишки, горя нетерпением, устроились на большом голыше за углом дома Абинякиных и принялись вновь разряжать злополучный снаряд - колотить его головкой о камень. Кто-то видел это, но не придал особого значения: мало ли что там пацаны химичат, они ведь постоянно что-то вытворяют. И вот - навытворяли. От взрыва обрушился угол дома, накренилась крыша. А мальчишек собрали буквально по клочкам в два гроба и похоронили. Получилось так, что сходили ребята на передовую за своей смертью. Случай, о котором речь, был далеко не единственным. Война доставала всех, кто был на фронте, и тех, кто не дорос ещё. Впрочем, случалось, ходили мальчишки и в бой.
Дед Чулок и отцовская пилотка
Мишка, озорной и бесшабашный парень, увлекал нас не только на какие-то там проделки. Помню, сколько радости доставляли нам косовица и обмолот хлебов, скирдование сена и соломы, поездки в ночное. Вроде бы играючи всё делали, причём зачастую полуголодные и оборванные до крайности, а в то же время очень даже помогали старшим, в числе которых мужиков-то набиралось один-два - и обчёлся. Остальные все бабы да девки. Вот мы и управлялись за своих ушедших на фронт отцов и старших братьев. И на жатках, и на молотилках, и на подводах с лошадками, а то и с волами, когда лошадок не хватало. Так и вносили свою лепту в общую Победу. И тут Мишка проявлял себя как большой «тактик и стратег».
Случай, о котором пойдет речь, произошёл в год Победы, где-то в конце лета, когда на огородах и бахчах все уже созревало, и когда уже возвращались солдаты с войны. Вернулся и мой отец и на радости подарил мне пилотку. Настоящую солдатскую пилотку со звездой, которую я, ложась спать, обычно прятал себе под подушку. И надо же было случиться, что вскоре Мишка увлёк нас на «уборку» арбузов и дынь на лугу. Даже какой-то запиской от колхозного председателя обзавёлся на этот счёт. Естественно, известие об этом мы восприняли с энтузиазмом. Поможем, о чём речь! А заодно и отведаем на редкость крупных и вкусных уродившихся в то лето арбузов и дынь. Но вышло из этой затеи совсем не то, что мы предполагали.
Колхозные бахчи в тот год охранял, как его все на селе звали, дед Чулок - крупный, кряжистый, жадный и вредный до невозможности. Ну чего бы ему по-хорошему не встретить нас, попотчевать кавунами, предоставить, говоря по-военному, фронт работ. А он, едва завидел наш отряд в полном составе, выхватил из своего шалаша, что возвышался в центре луга, дубину и, размахивая ею, давай орать, как оглашённый. Назад, мол, не подходи, хотя Мишка и объяснял ему, что к чему, и бумажку председательскую показывал. Так повторилось и раз, и два. Наконец у Мишки кончилось терпение, и он зычно скомандовал:
- А ну, пацанва, делись поровну, будем действовать по-суворовски, проучим проклятого Чулка.
Одна половина пошла в наступление на Чулковские владения со стороны подступавшего к лугу поля, а другая - со стороны речки. И как только Чулок погнался за первой группой, вторая ринулась на бахчи. Понабрав, сколько в силах было унести, арбузов, дынь, мы мгновенно отступили за речку, через которую хромоватый дед никак не мог перебраться. И вот сидим, пируем на глазах у Чулка. Дед матерится почём зря, грозится всех нас переловить и уши оторвать. А в ответ, уплетая арбузы, мы лишь весело хохочем и восхищаемся своим вожаком Мишкой-Ерошкой. Устав наконец, дед Чулок отправляется к себе в шалаш отдыхать. А мы вдоль речки весело шагаем домой. Спустя некоторое время кто-то из нас оглянулся, и о ужас. Чулок, вот злодей, где-то взял лошадь и прёт во весь опор за нами. Мы стремглав бросились в густой прибрежный ивняк и там притихли, затаились. Не будь дурак и Чулок, тоже затаился. Мы думали уже, что он ускакал к себе на бахчи, стали выбираться из ивняка. А он тут как тут. Кому и в самом деле уши надрал, кого хворостиной отстегал. А у меня пилотку отобрал. Я, понятное дело, реву, как же теперь на глаза отцу покажусь, что скажу ему. Дома появился, когда уже стало смеркаться. Переступил порог избы, а там за столом с рюмками отец и дед Чулок сидят.
- Ну вот он, Тимошенька, живой и невредимый твой сынок, - шагнул навстречу мне сторож бахчей. - Я же тебе говорил.
Оказывается, в доме уже стали тревожиться, что меня долго нет. Где ж это, мол, запропастился? Кто-то сказал, что об этом надо спросить председателя и ещёЧулка. И вот он. Чулок, оправдывается, возвращая мне пилотку, отцовский подарок, и проникновенно говорит:
- Ты уж прости, брат, бес попугал. В следующий раз буду рад вашей подмоге. Приходите!
Вот тебе и Чулок! Вот тебе и вредина!
Иван ЛЕСНИКОВ.
«Липецкая газета», 2 января 2000 года.
На снимке Иван Тимофеевич Лесников со своим закадычным другом Михаилом Фёдоровичем Поволяевым по прозвищу Ерошка.
Фотография из архива «Липецкой газеты»
