Продолжаем публикацию архивных материалов журналиста Ивана Алексеевича Перекрёстова, который работал собственным корреспондентом «Липецкой газеты».
Когда мы в субботний полдень подъехали к беленькому домику размером шесть на девять, миновав множество жилых строений, казавшихся в сравнении с ним дворцами, меня подмывало спросить у председателя местного колхоза Алексея Рязанова, помнит ли он песню, в которой есть слова: «Мы тебе колхозом дом построим, чтобы было видно по всему: здесь живёт семья российского героя, грудью защитившего страну».
Потом, всё же удержавшись, понял, что этот вопрос надо бы задать не без года неделю председательствующему Рязанову, а тем, кто обещал построить дома российским героям, но строил генеральские дачи.
– Гостей принимаете? – постучавшись в дверь, спросил мой спутник.
– Добрым гостям всегда рады, – пригласила в дом хозяйка.
– А что, и худые гости наведываются?
– Да было как-то, позапрошлогодним летом, но чаще к нам желанные люди приходят.
В тот летний день, когда наведался этот «гость», Пётр Тимофеевич, к счастью, куда-то отлучился. А жена его, Мария Федотовна, выкапывавшая сорняки на огороде, при виде лихо перемахнувшего через забор парня подумала: «Опять к Пете. Наверное, краевед или корреспондент. Дам ему пока книжки, в которых о Тимофеиче написано. Пусть читает а там, глядишь и сам подойдёт».
Но у «гостя» выслушивать рассказы про войну, видимо, не было времени.
– Бабка, – начал он без обиняков, – говорят, у твоего старика фронтовые жестянки остались. Медальки нас не интересуют. А вот за полную «Славу» на костюм и ботинки деду отвалим.
– Да вы что? Да как вы смеете? – от неожиданности выронила тяпку Мария Федотовна, даже не сообразив, что это мирное орудие труда вполне годится и для борьбы с выросшим перед ней одушевлённым сорняком. – Уходите прочь, пока Пётр Тимофеевич не вернулся. Он же вас в землю втопчет. И таким, как вы, передайте, что свою честь и совесть герои войны не продают.
– А ведь верно, взял бы ещё один грех на душу. Как гниду бы раздавил, чтобы не позорил землю русскую. За неё мы кровь проливали. Я бы этого подонка одной этой пятернёй придушил, – горячится Пётр Тимофеевич, демонстрируя ладонь величиной с лопату.
– Да ничего бы ты с ним не сделал, Петя. Это ты с немцами широк был. А своего бы не тронул. Может, крапивой по мягкому месту настегал, да и отпустил бы с миром, – успокаивает его супруга.
– А ведь права Мария Федотовна. Поддал бы под зад, да вслед пару ласковых на солдатском языке отпустил бы. Ведь на первых порах и немца в рукопашной было жалко. Возьмёшь за кадык, а в его глазах мольба и тоска смертная читается.
…Весть о начале войны двадцатилетнего рядового морской пехоты Петра Жданова застала на Камчатке, где он проходил срочную службу. И только к концу 1942 года сюда пришёл приказ о формировании сводных отрядов морской пехоты из числа добровольцев. Так в декабре второго года войны Пётр Жданов в составе трехсот автоматчиков под началом капитана Данилина оказался на Чёрной речке под Ленинградом. А ровно через месяц наводящие на фашистов ужас «черти в тельняшках» были брошены на прорыв блокады в районе деревни Марьино. После этого неравного боя из трехсот моряков в живых осталось сто семнадцать.
Но, едва успев переформироваться, они получили новое боевое задание: «оседлать» железную дорогу. Этот бой мог бы стать последним в жизни Петра Жданова. Увлёкшись атакой, «морпехи» оторвались от основных сил и попали в окружение. В неравной бойне полёг почти весь отряд. Пробиваться к своим пришлось с закадычным другом Павлом Филимоновым. Пётр шёл с раной в грудь, а Павел – с пробитой осколком снаряда и перетянутой жгутом рукой.
Но до своих было далеко. Истекающий кровью Жданов сказал:
– Иди один, Паша. Я уже больше не могу. Если доберёшься к нашим, то напиши моим родителям и братьям, что Петька Жданов на войне трусом не был…
– Не хнычь, салага, мы ещё повоюем. У тебя же морская душа, а она непробиваемая. А с Гитлером, если придётся свидеться, я и одной своей клешнёй справлюсь. Жди, вернусь с нашими…
После войны Петру Тимофеевичу не раз приходилось слышать холодящую сердце песню:
Был я ранен, и капля за каплей
Кровь горячая стыла в снегу.
Наши близко, но силы иссякли,
И не страшен я больше врагу…
– А ведь, Маша, эти слова будто обо мне писаны. Уже под утро меня, почти замёрзшего и истёкшего кровью, подобрали наши автоматчики. Паша своё слово сдержал, а самого его я с тех пор так и не встречал.
После этого первого «ремонта» в московском госпитале Петра Жданова направили в 120-ю стрелковую дивизию, которая потом прославилась в боях под Синявином и Мгой, на Пулковских высотах и под Гатчиной…
Близ Гатчины, при штурме посёлка Тайцы, Жданов в числе восемнадцати добровольцев вызвался проделать проходы в четырехъярусных заграждениях из колючей проволоки. В живых после этой вылазки остались лишь шестеро, а в отместку за жизни своих товарищей он подорвал фашистский дзот и расстрелял в упор выскочивших оттуда уцелевших фрицев. А спустя некоторое время бесстрашному «морячку» командир роты Сёмин поручил доставить донесение в штаб полка. На полдороге его ранил немецкий снайпер, но приказ он всё же выполнил.
И снова был госпиталь, после которого его направили в роту автоматчиков 46-й стрелковой дивизии. В составе этого подразделения с лета 1944 года он прошагал по северной Европе почти до самого Берлина. А следом по этому боевому маршруту его догоняли ордена Славы I и II степеней.
Уже вдали от границ Родины ему, в составе группы автоматчиков, пришлось спасать полковое знамя, отбивая его у окруживших штаб гитлеровцев. А потом, под Данцигом, когда догрохатывала война и занявший рубеж в пойме разлившейся Вислы взвод старшего лейтенанта Василия Кречетова оказался без боеприпасов.
– Кто пойдёт за патронами? – вместо приказа спросил комвзвода.
– Я, – ответил Пётр Жданов.
– И я, – сделал шаг вперёд татарин Зиайдин Русланов.
– Берегите себя, ребята. От вас и наши жизни зависят, – сказал комвзвода.
И они справились с этой боевой задачей, протащив на себе, под шквальным огнём, два ящика патронов. А после, едва отдышавшись, взводом пошли в бой. В этой операции горстка храбрецов под командой старшего лейтенанта Василия Кречетова взяла в плен триста восемнадцать гитлеровцев.
Это была одна из последних боевых операций с участием рядового войны Петра Жданова, после которой он стал полным кавалером ордена Славы. Потом была Победа. Наступил мир. Как полному кавалеру ордена Славы, ему присвоили внеочередное звание старшины. Ещё год в качестве сверхсрочника дослуживал в немецком городке Хагенове. По тому же статусу полного кавалера ордена Славы должен был участвовать в Параде Победы. Но подвёл рост. Те, кто формировал победоносные колонны, почему-то решили, что маршировать в них по Красной площади имели право лишь бойцы богатырского сложения. А Пётр Жданов, превысивший «стандарт» саженью в плечах, не дотягивал до определённой Генштабом «высоты» десять сантиметров. Впрочем, это его не очень обидело. Понимал, что всех «маленьких» не вместила бы Москва-столица. Наверное, предполагал, что и «о таких, как он, не прошедших по габаритам для праздника, когда-то скажут: «На всей земле не хватило бы мрамора, чтобы вылепить парня в полный рост».
В родное село Верхний Ломовец он вернулся после демобилизации в 1946 году. Здесь, как потом оказалось, кроме родителей и пятерых младших братьев, его ждала незнакомая ему до этого молоденькая учительница Маша, ставшая его женой. С месяц отдохнув, Жданов устроился работать на каменный карьер, а потом перешёл молотобойцем в колхозную кузницу, в которой и промастерил более тридцати лет. Но когда ему «колхозом дом построят», так и не дождался. В начале шестидесятых соорудил себе избушку сам, где и живёт поныне.
А Верхний Ломовец с тех пор, как сюда вернулся герой-солдат, здорово преобразился. Многие живут в домах-коттеджах, построенных для них колхозом. В село пришёл газ. Но, чтобы это благо цивилизации вошло в дом героя войны, нужно полторы тысячи штук красного кирпича, два десятка метров металлической трубы и… вмешательство районного руководства. Поскольку, если вопрос с кирпичом и прочими стройматериалами правление хозяйства может решить без посторонней помощи, то трубы ныне в большом дефиците. А подыматься на этажи административной власти Петру Тимофеевичу страшнее, чем в былые времена идти в рукопашную на фрица.
- Как-нибудь перезимуем, а там и весна Победы наступит, - говорит он, словно успокаивая нас с Рязановым.
При этих словах лицо Алексее Васильевича пунцовеет, и он спешно проглатывает вместе с этой горькой пилюлей таблетку «адельфана».
- Да ты не волнуйся, Алексей Васильевич! Ты здесь ни при чём. Без года неделя в председателях… Чёрт меня дёрнул сказать об этом проклятом газе, и без него бы со своей старухой век докуковали, - успокаивает его Жданов.
Минутную неловкость сглаживает Мария Федотовна, принёсшая стопку книг и газет с очерками о Петре Тимофеевиче. На титульном листе сборника «Рубежи нашей молодости»автограф бывшего комзвода Василия Кречетова: «На вечную память моему однополчанину Жданову Петру Тимофеевичу, его супруге Марии Федотовне и их детям от соавтора этой книги…»
- Эту книжку Василий Иванович мне привёз пять лет назад. Пол-России проехал, чтобы повидаться. Сколько радости было, - вспоминает Пётр Тимофеевич, помолчав, добавляет: А может, даст Бог, ещё с кем из друзей-однополчан свидеться придётся. Говорят, что всех отличившихся в боях орденоносцев, кто ещё своим ходом двигаться может, в Москву на Парад Победы собирать будут. А мне до этого светлого праздника волей-неволей доживать и спортивную форму сохранять надо…
Он уходит за ширмочку своего однокомнатного домика и возвращается в парадном пиджаке. На груди, там, где бьётся сердце старого солдата, светятся ордена Славы всех трёх степеней и полдюжины медалей.
- Как, гожусь?
Перед нами, расправив плечи, в полный рост стоял богатырь русский…
Иван Перекрёстов,
соб. корр. «Липецкой газеты»
Долгоруковский район
