Ещё в детстве Вася Суриков слышал от своей тётки диковинные рассказы о знаменитой московской боярыне 1660-х годов - Федосье Прокофьевне Морозовой. То была одна из самых знатных женщин России, жена Глеба Морозова, который приходился родным братом тогдашнему всесильному временщику - Борису Морозову.
Именно в эти годы начался раскол русской церкви. Решительный и властный патриарх всея России Никон решил освободить русскую церковь от ставших народными обычаев и обрядов, которые в своё время утвердились благодаря типографским ошибкам в непроверенных печатных копиях старинных рукописных книг. Пытаясь ввести единые церковные обряды, Никон именем Бога и государя преследовал упрямых раскольников не признававших его диктата и новых обрядов. В 1666 году вождя раскольников Аввакума расстригли, предали анафеме и сослали в далёкий Пустозёрский острог, где духовный пастырь старообрядчества пятнадцать лет провёл в сырой яме, а потом по царскому указу был сожжён.
Федосья Морозова, овдовев в возрасте 29 лет и будучи ученицей Аввакума, распалившего её воображение своими неистовыми проповедями, стала творить милостыню, шить рубахи для богаделен и тюрем, а затем раздала свои богатства нищим, приняла монашеский постриг и стала во главе раскольников. Народ рассматривал действия Никона как насилие над его законными правами, поэтому Морозова фактически превратилась в вождя классового движения, увенчанного ореолом мученичества за веру. Ни уговоры, ни угрозы не сломили дух фанатичной боярыни.
Тогда, не считаясь с родством и знатностью Морозовой, царь придрался к её отсутствию в своём свадебном обряде, приказал её пытать, а потом заковать в цепи и отправить в Боровский острог под Калугой. Там так и не раскаявшуюся любимицу народа было приказано уморить голодной смертью в земляной яме. Присутствовавшие на её допросах говорили, что «эта баба - сущий Степан Разин».
Страстный поклонник суриковской картины Всеволод Гаршин писал: «Не было живой жизни, широко раскрывшей бы перед Федосьей Прокофьевной свои объятия, куда бы она могла отдать свою деятельную любовь, страстность, энергию и самоотречение. Как в тёмном ящике, жили люди, создавая себе искусственный, призрачный мир привязанностей. Все они говорили о Христе. Слабые лучи света новой жизни беспокоили этих мучеников для мученичества; они видели, что их призраки бледнеют. И они ненавидели этот свет, похищавший их сокровища».
Суриков знал, что берясь за такую противоречивую натуру, он обязан раскрыть её сложнейшие черты, а через них - противоречия всей той эпохи. И он разрешил стоявшую перед ним задачу со всей мудростью и присущей ему страстью. Конечно, он смог разрешить эту задачу ещё и потому, что всю жизнь изучал эпоху раскола. К великой неустрашимости Аввакума и боярыни Морозовой его толкала и эпоха 1880-х годов с её мрачной реакцией, казнями революционеров и преследованием всех инакомыслящих. Недаром известная революционерка Вера Фигнер, впервые увидав гравюру с картины Сурикова, сразу вспомнила, как везли на казнь Софью Перовскую.
Известно, что в апреле 1881 года, когда по Петербургу провезли на казнь Перовскую и Желябова, Суриков был в городе. Может быть он тоже, как и многие его друзья, видел осуждённых. Поэтому не случайно именно к 1881 году относится самый первый эскиз «Боярыни Морозовой» - он был написан ещё до окончания «Утра стрелецкой казни». Здесь схваченная стрельцами Морозова показана в Кремле. Посаженная на возвышение и смотря выше толпы, она, вскинув руку, гордо обращается к царю, который наверняка находится где-то на крыльце изображённого справа терема. Однако Суриков отказался от этого варианта композиции.
Первоисточники рассказывают, что после тщетных увещевании Морозову вместе с её сестрой - Евдокией Урусовой - приковали за шеи к стульям, швырнули на дровни и повезли мимо Чудова монастыря под царскими переходами. Морозова устроилась так, чтобы стул был хорошо виден всем встречавшимся по дороге, и высоко подняла руку со сложенным двуперстным знамением (крест на пальцах - символ раскольников), и в пути всё время звенела цепями. Она знала, что царь будет смотреть сверху на её унижение, и хотела показать ему, что гордится и своим поруганием, и своей неизбежной смертью, потому что страдает и умирает за правое дело. Суриков в первом эскизе показал столкновение Морозовой и царя; безучастный народ был лишь свидетелем их неравного противоборства.
После выполнения этого эскиза Суриков закончил «Утро стрелецкой казни», выполнил «Меншикова» и несколько лет путешествовал по Германии, Франции и Италии. Всматриваясь в потрясающие полотна Рембрандта, в незабываемые многофигурные композиции Тинторетто, он всё время видел Феодосию Морозову. И, возвращаясь из всемирно известных музеев и храмов, он снова садился за эскизы и этюды. Теперь он работал над сценой допроса Морозовой царём. Пройдя сложнейший путь творческих исканий, он, наконец, окончательно остановился на моменте, когда измученную, но непокорённую боярыню везут по Москве на всеобщее позорище.
Трудно найти в нашей живописи другую картину, которая имела бы такое неисчислимое множество предварительных набросков, зарисовок, этюдов. Среди суриковских «черновиков» попадаются такие шедевры, которые не уступают по своей живописной силе и психологической глубине самой картине. Вот один из них. Этот образ художник искал пять лет: «В типе боярыни Морозовой - тут тётка моя Авдотья Васильевна. Она к старой вере стала склоняться. Мать моя, помню, всё возмущалась: всё у неё странники да богомолки. Она мне по типу Настасью Филипповну из Достоевского напоминала. И как ни напишу её лицо - толпа бьёт. Очень трудно её лицо было найти. Ведь сколько времени я его искал. Всё лицо мелко было. В толпе терялось. В селе Преображенском, на старообрядческом кладбище, - ведь вот где её нашёл. Приехала начётчица с Урала - Анастасия Михайловна. Я с неё написал этюд в садике, в два часа. И как вставил её в картину - она всех победила».
Мы смотрим сбоку на лицо Морозовой, изображённое в профиль, очень близко к нам, на тёмном фоне. Вдохновенно вскинув закутанную в чёрный платок голову, подвижница смотрит куда-то вверх, вправо от зрителя. Её лицо прекрасно своей искренностью, вдохновением, жаждой подвига. И в тоже время, вглядываясь в неё пристально, мы в какую-то минуту цепенеем от ужаса. Мы явственно видим, как белёсый туман жестокой мечты застилает зрачки уже не видящих мира широко раскрытых глаз Морозовой, как темнеют, приобретая цвет сырой земли, её заострившиеся от голода и пыток скулы, как смертельная серовато-жёлтая бледность покрывает её впалые щёки и острый нос; мы чувствуем, как в её душе всё сильнее разгорается слепая, неукротимая, не знающая пощады ненависть; мы взволнованно смотрим на её воспалённый, полуоткрытый рот - и чувствуем, как шевелятся её потрескавшиеся губы, мы слышим её простуженный, хрипловатый, срывающийся, но уверенный голос, несущий неслыханные обличения и страшные проклятья, и нам становятся понятны слова Гаршина: «О, дайте этой Морозовой, дайте вдохновляющему её, отсутствующему здесь Аввакуму власть, - повсюду зажглись бы костры, воздвиглись бы виселицы и плахи, рекой полилась бы кровь, и бездушные призраки приняли бы многую жертву».
В пространстве фантастически громадной картины, занимающей всю стену (высота 304, длина 588 сантиметров) эта женщина, вся в чёрном, приподнявшаяся на уносящихся в глубину налево от нас дровнях, высоко вскинув закованную правую руку со сложенным двуперстием обращается вправо, вверх, к противоположному от нас краю собравшейся вдоль зимней московской улицы разноцветной толпы. И перед нами разворачивается одна из самых величественных в русском искусстве историческая драма. Теперь мы понимаем, чего нам так не доставало при рассматривании гениального суриковского этюда. Там не было народа. А здесь он окружил нас со всех сторон, и мы отчётливо слышим в людском говоре, заглушающем скрип саней, хрипловатый, не очень громкий, но громче всех остальных женский голос, и каждое слово подтверждается зловещим звяканием цепей.
Анатолий Вержбицкий
Источник изображений: wikipedia.org
